Римский альбом: заметки об архитектуре, нравах и обычаях имперских народов. Римский остров. Меланхолия Тиберины.

Назад

Римский остров. Меланхолия Тиберины.



«Nullum solum infelici gratius solitudine, ubi nullus sit qui miseriam exprobret», «Для жалкого человека лучшая среда - одиночество, ибо в нем никто не может напомнить ему о его ничтожестве», - так писал в трактате «Анатомия Меланхолии» английский философ XVIIв., Роберт Бертон. Рим великих меланхоликов (Пуссена, Робера, поздних караваджистов и странствующих поэтов вроде Джона Дайера), известный нам по мрачноватому гротеску гравюр Пиранези, путевым заметкам Герцена и Розанова, Рим, где дикий плющ обвивает рухнувшие колонны Северова Септизодия, кажется, исчез навсегда за рекламой пиццерий и вспышками смартфонов… Однако путешественники, что, вернувшись из Вечного Города, жалуются на пестроту и вездесущесть туристических толп, кажется, проскочили мимо такого глубоко римского чувства как одиночество.
Римское одиночество, понимаемое как встреча с Вечностью, застывшей в  мокрых от утренней росы камней на Виа Скавра, лицом к лицу, есть разновидность меланхолии, мучительного недуга, снедавшего кесарей-интеллектуалов, вроде Адриана и Марка Аврелия.


Меланхолия подстерегает  римского сталкера в тяжелых складках нагретой солнцем гостиничной портьеры, закрытых наглухо темных ставнях, в замшелых средневековых подвалах, наспех переделанных под дешевые остерии, маленьких чашках с холодным espresso на покинутых под внезапным ливнем столиках близ Торре Арджентина…
Оглянись вокруг, загляни в  себя, пусть летят, летят римские мгновения…  Пусть, как истертые квадранты, сыплются они на гулкую мостовую, тотчас исчезая в трещинах Времени, пусть, вспыхнув золотом беглого полдня, как ауреи Веспасиана из клада Боскореале, нет-нет да и задержатся в случайной памяти, перед тем как исчезнуть навсегда в реке Забвения..

Как птица в воздухе, как рыба в океане,
Как скользкий червь в сырых пластах земли,
Как саламандра в пламени - так человек
Во времени.

Он изобрел историю - он счастлив!
И с ужасом, и с тайным сладострастьем
Следит безумец, как между минувшим
И будущим, подобно ясной влаге,
Сквозь пальцы уходящей, - непрерывно
Жизнь утекает. И трепещет сердце,
Как легкий флаг на мачте корабельной,
Между воспоминаньем и надеждой –
Сей памятью о будущем...


Встреча с римским одиночеством – неизбежное испытание для каждого странника, завороженного  магическим калейдоскопом Вечного Города. Тысячи теней взывают к нему из трещин, утонувших в густом плюще, камня мостовой, миллионы лиц спешат заглянуть в темные очи его души, из глумливой крикливой пестрой, изменчивой и прихотливой, но безмолвной толпы. Для случайных прохожих на Виа Дельи Фунари, он сам – одно из бесчисленных отражений полдня или темно-коричневой римской полночи с  запахом мореного дуба.


«Все люди передают друг другу тоску как заразу», - кажется так говорится в 51 Фрагменте из Эпикура. Не лучше ли  бежать, опасаясь быть заживо погребенным под камнепадом мгновений.., ибо ничего на свете нет лучше созерцания и размышления о возвышенном... Ученики Эпикура – атомы античного социума, безумные электроны взорвавшихся полисных пространств эллинистического мира, предпочитали уединение или жизнь горных пчел, замкнутых в пределах крошечных товариществ диких ульев, мятежной городской толпе. Эпикур прямо называет толпу «бурей». Как писал неутомимый Паскаль Киньяр, «Эпикур противопоставляет гордых (sobarous) и независмых (autarkeis) индивидуумов толпе. Бесконечный, неограниченный атомизм, составляющий основу его теории и единственную материю человеческого мира, приводит каждый человеческий атом к «анахорезу» (варианту «отшельничества» – прим. С. Чаплина), (терапевтической независимости, социальному индивидуализму). Этот атомизм повседневной жизни нашел свое воплощение в понятии «сад»: человек помещает атом деревни посреди города и живет в нем как individuum, которому отпущен краткий atomus времени» (П. Киньяр «Секс и страх». Спб., 2005. Стр. 707). С другой стороны, как каждая капля дождевой влаги содержит в себе целый океан, так и каждое мгновение бренной жизни отражает Вечность, надо лишь успеть сдернуть покрывало Майи, скрывающее от нас подлинный смысл вещей. «Всякий час – смертный (supremum)», гласит древнеримская поговорка, но в самой ее сути заключен эйдос грядущей свободы, возможности вознестись над потоком явлений, достичь подлинной атараксии и/или катарсиса. «Всякий человек должен благодарить судьбу за счастье и возможность быть в прекрасном настоящем своего бытия», - тот же Эпикур…


Однако, какое отношение имеют сии рассуждения к теме Тиберины, лысой песчаной отмели над Тибрской пучиной, острову, непотопляемая либурна которого уже без малого три тысячи лет болтается на якоре между Понте Сестио и Понте Фабрицио? На мой взгляд, Тиберина - это ландшафтная метафора стоической атараксии. Омываемая с двух сторон течениями Тибра и лежащая в сердце неизменного по сути, но неуловимого в череде постоянных изменений своих форм Urbs Aeterna, Тиберина кажется застывшей мелодией стоического созерцания, выраженного формулой «неизменность в изменчивом». Тиберина и есть окаменевшее мгновение. При беглом взгляде этот маленький городской остров легко спутать с бывшим эпикурейским «садом» или ренессансной «магической» виллой. Однако, по религиозной логике республиканского, «до-кесарева», Рима, Тиберина– это, в первую очередь, «ничейная земля», территория между «владениями мертвых», находящихся за чертой древнего померия кварталов сегодняшнего Трастевере,  и «городом живых» - Вечным Римом на левом берегу. Метафизика ничейной земли, являющейся переходным звеном между мирами, позволяет увидеть в Тиберине и далекий прообраз католического Чистилища. Неслучайно, в республиканскую эпоху городская застройка из суеверных соображений обходила Тиберину стороной. Зато змеи и боги селились на ее отмелях  весьма охотно.


Понте Сестио. Вход на Тиберину со стороны Транстевере. Январь 2014г.


По своим размерам Тиберина всего 280 х 70 метров. Древние римляне предпочитали называли его “местом меж двух мостов» (“inter duos pontes”). О религиозном значении острова в языческую эпоху свидетельствует плотная застройка различными храмами, самым главным из которых был, конечно, храм Асклепия, «бога-исцелителя» и, заодно, проводника душ в потусторонний мир.


Оборотная сторона  кистофора императора Адриана с изображением Асклепия  (Пергам. Римская Малая Азия 128-136гг. по Р. Х.).


Как известно, культ Асклепия, в латинском варианте Эскулапа, был импортирован в Рим из Эпидавра в 291г. до Р. Х. после опустошительной эпидемии чумы, пронесшейся над Вечным Городом. Решение воздвигнуть храм греческому богу именно здесь было, по легенде, связано со священной змеей Эскулапа, которая при транспортировке по Тибру выскользнула из лодки и добралась до здешней песчаной отмели. Современные раскопки, однако, пока не смогли установить точное расположение святилища Асклепия-Эскулапа, хотя и считается, что его руины следует искать под фундаментом церкви Святого Варфоломея. Интересно, что «врачебно-госпитальная»  тема Тиберины, заложенная в античности, нашла своеобразное продолжение в ренессансном больничном приюте Fatebenefratelli, который построили здесь в 1548г. Среди других древнеримских храмов Тиберины следует назвать архаический храм Юпитера Юрария – Юпитера Начальника Весел (“Jupiter Jurarius”) и Фавна, древнеиталийского бога пророчеств и покровителя границ (Faunus). Присутствие «бога-пограничника» на «ничейной земле» Тиберины лишний раз указывает на мистическое почитание острова в глубокой древности.


Церковь Святого Варфоломея воздвигнутая, как считают, на руинах древнего Асклепейона.


В 62г. до Р. Х. с Тиберины в Вечный Город был построен каменный (левобережный) мост, Pons Fabricius, до наших дней сохранивший одно из имен своего основателя, Луция Фабриция, отвечавшего также за постройку римских дорог. Сегодня – это едва ли не единственный сохранившийся в своем почти первозданном виде и функционирующий античный мост в Риме. Стоя на нем и глядя в пучину Тибра сладко думать, что здесь Катулл мог встречаться с Лесбией и отпускать свои сальные провинциальные остроты Марциал, возвращающийся в Город через Марсово Поле.


Вид на Pons Fabricius с южной оконечности острова Тиберина.


С правой стороны к Тиберине примыкает уже упоминавшийся мост Сестия. Построенный консулом Л. Цестием в 46г. до Р.Х., он, хотя и сохранил свою изначальную трехчастную структуру, подвергался реставрации при позднейших императорах  - Валентиниане, Валенте и Грациане (367г.). При кардинальной перестройке в 1892 году Pons Cestius был почти полностью разобран и собран заново, остался нетронутым лишь центральный пролет. При перестройке, однако, использовались «родные» древнеримские блоки, что позволило сохранить античную  фактуру памятника.


Вечерние фонари и Тибр в сумерках близ Понте Сестио.


Два прекрасных моста, вытянувшиеся словно каменные крылья с обеих сторон острова, несомненно должны были вызвать у древнего римлянина ассоциацию с гигантскими веслами огромной медленной галеры, плывущей по Тибру. Если предположить, что своим фронтоном располагавшийся в центре Тиберины храм Асклепия был обращен на юго-восток , то «вписанная в квадрат» колоннада его портика могла вполне сойти за огромный окаменевший парус.   Для усиления «корабельной» метафоры, древнеримские инженеры соорудили нечто вроде гигантского мраморного борта и тарана вдоль левого берега. Великолепно сохранившаяся форма этой античной проры различима и сегодня, несмотря на ворох последующей застройки. Несомненно, «конструктивизм», как и многие другие приемы, применявшиеся архитекторами ХХ века, были придуманы задолго до эры Корбюзье…

 

Назад