Римская жизнь: размышления о жизни древней и современной. Питер Браун.
Вопросы христианизации римской аристократии.

Назад

Питер Браун.
Вопросы христианизации римской аристократии.

P.R.L. Brown, Aspects of the Christianization of the Roman Aristocracy.
The Journal of Roman Studies. Vol. LI. 1961.

От переводчика. Имя Питера Брауна, одного из крупнейших современных историков поздней античности, вряд ли нуждается в представлении специалистам и всем, интересующимся данной темой. В число его работ входят такие исследования, как The World of Late Antiquity: AD 150–750 (1971/1989); Augustine of Hippo: A Biography (1967/2000); The Cult of the Saints: Its Rise and Function in Latin Christianity (1981).Настоящаястатья во многом предвосхищает более позднюю работу Брауна, Authority and the Sacred: Aspects of the Christianisation of the Roman world (1995).

Причниной моего интереса к рассматриваемым в статье событиям послужил роман Паскаля Киньяра "Записки на табличках Апронении Авиции" (1984), воссоздающий жизнь одной из последних представителей рода Авициев, в Риме в период окончательной победы христианства и готского нашествия. В работе Брауна истории рода Авициев уделяется особое внимание. Кроме того, мне всегда были интересны такие фигуры, как Блаженный Августин и Симмах. Статья переведена с небольшими сокращениями. Все латинские цитаты, которые я не смог перевести самостоятельно, убраны в примечания и ждут помощи перводчиков-латинистов. Я также счел нужным дополнить статью собственными фотографиями Римского Форума и взятыми из разных источников снимками, позволяющими проиллюстрировать некторые положения Брауна.

При цитировании данного перевода ссылка на источник обязательна.

1

После грозы. Вид на Римский Форум из Табулярия. Март 2007 г.

Вероятно, самым удивительным в истории гибели язычества в Риме является наше знание об этом процессе. Говоря словами одного из ранних исследователей  конца языческой религии, Бюно (Beugnot), "При похоронах язычества история не стояла в стороне" 1. Во многом это было обусловлено ключевой ролью, которую сыграла сенатская аристократия Рима в истории религии на рубеже Четвертого и Пятого веков.
Современные исследования расширили наше представление об истинных масштабах этой роли. "Римляне Рима" (Romans of Rome) по-прежнему остаются главными персонажами разыгравшейся драмы. Однако, со времен Бюно, характер их языческих воззрений оброс широким контекстом. Наконец восторжествовала историческая справделивость в отношении их потуг представлять собой "лучшие части человеческого рода" (pars melior generis humani) 2 в области культуры, общественно-политической жизни и религии в поздней Империи.
Они действительно символизируют прошлое, обеспечивая преемственность традиций римского Сената, выступая хранителями классической культуры. Фигуры их религиозных лидеров, их деятельность, изучены достаточно подробно. В особенности это касается Веттия Агория  Претекстата (Vettius Agorius Praetextatus) 3, который сегодня выглядит олицетворением наиболее жизнеспособных тенденций в позднем римском язычестве. Археологические исследования, посвященные этому периоду, проведенные в Риме и Остии одновременно, позволили воссоздать стиль жизни и проследить приверженность этих людей практике восточных культов, которые разбираются в "Сатурналиях" Макробия 4.
Помимо их религиозных воззрений, мы смогли в должной степени оценить колоссально высокий уровень их благосостояния и моральный авторитет, позволивший оказывать значительное воздействие на политическое, общественное и, в неменьшей степени, религиозное будущее позднего римского язычества.
Переосмысление роли сенаторского сословия в римском обществе Поздней Империи позволяет взглянуть по новому на должности, занимаемыe его представителями в Сенате, Городской Префектуре и жреческих коллегиях. С момента публикации Секом (Seek) монументального предисловия к собранию творений Симмаха (Symmachus) 5, представляется естественным, что именно эта фигура выглядит ключевой. Едва ли это обусловлено переоценкой его наследия, ибо выглядит самоочевидным из характера переписки, показывающей его oсознающим себя в центре сжавшегося в своих границах, но, в сущности, оставшегося неизменным мира.
Возможно, наиболее интересным феноменом для историка, занимающегося окружением Симмаха, является недавнее обнаружние стихотворений его друга, Науцелия (Naucellius), не позволяющих добавить какие-либо новые штрихи к нашему пониманию той картины мира. Они в буквальном смысле отражают “безмятежную действительность”, где в рамках действующих литературных условностей по прежнему протекает "благая жизнь" 6.
Основной целью настоящей статьи является стремление представить в “поперечном разрезе” (cross-section - прим. С. Чаплина) жизнь римской сенаторской прослойки в период, в основном приходящийся на время активной общественной деятельности Симмаха - иначе говоря, с 375 по 402 гг. Как большинство проекций, выполненных в этом духе, наш "продольный разрез" имеет врожденный недостаток: он показывает такой уверенный в себе класс, как римские сенаторы, в статическом положении, тогда как Симмах и его коллеги по языческому цеху жили в век быстрых перемен в религиозной жизни, радостно описываемых их христианскими современниками как исполнение ветхозаветных пророчеств.
Уже в следующем столетии их потомки продолжат представлять "лучшие части рода человеческого" как христиане. Таким образом, исходя из наших сегодняшних знаний, мы должны, установив преемственность консервативного начала в поздней римской аристократии, объяснить ее постепенный переход на "христианское время" (tempora Christiana). Данная статья не претендует на полное объяснение процесса христианизации римских язычников. Ее главная цель рассмотреть, пускай даже под узким углом, проблему интерпретации религиозной истории Поздней Империи.

Начиная со времен Константина, многие христиане верили, что христианизация Империи полностью зависела от власти императора, "воюющего за Бога" (“militans pro Deo”) / Ambrose, Ep. 17/. Запрет официальных языческих культов в Риме Грацианом в 382 году и окончательная их отмена Феодосием безусловно были выражены в форме безапелляционного решения. Подобное проявление императорской власти было воспринято современниками как событие исключительной важности. Пруденций в своей инвективе против Симмаха (Contra Symmachum) 402 года представил конец язычества в Риме в декорациях безупречного законотворческого акта, выполненного в строгом соответствии с требованиями традиционного римского делопроизводства: на заседании Сената, председательствуемого императором Феодосием, Христос победил Юпитера с помощью голосования (division of a house 7)!
Не стоит говорить, что подобное объяснение причин победы христианства - лишь поэтическая выдумка. Проявление христианским императором власти в такой грубой форме само по себе никогда не сможет объяснить факт религиозной трансформации Рима. Поэтому представляется важным сосредоточить внимание на факторах, которые помогли распространению христианства среди сенаторских семей, изучить механизм взаимодействия свадебных и культурных связей, их воздействие на религиозную трансформацию класса.

2

Вид на курию Римского Сената ранним утром. Март 2007 года.

Некоторое время существовала тенденция игнорировать "историю нравов" (Histoire des Moeurs) Поздней Империи в Риме. Oсновныe источники по теме, такие, как творения Святого Иеронима, христианские, и, обращаясь к ним, историк может ощутить резкость перехода от "конкретной реальности", представленной в имперском праве и политике сената, к тепличному миру христианской набожности.
Но для того, чтобы понять значение и глубину последствий произошедших перемен, связанных с принятием христианства наиболее влиятельным классом в Западной Римской Империи, необходимо уделить внимание "внутренним" факторам. Именно они были причиной того, что перемена официальной религии Рима произошла без резкого разрыва с прошлым с помощью авторитарного режима, но была осуществлена постепенно, с сохранением значительной части римской секулярной традиции.
Также стоит попытаться определить степень влияния императора на религиозную жизнь. Мы надеемся, что настоящая статья может поседействовать (пусть и в ограниченной степени) решению проблемы, обозначенной в недавней книге Доктора Андре Шастаньоля (Dr. Andre Chastagnol) 8, воссоздающей контекст, в котором христианская политика императоров вступала в противоречие с общественно-политической деятельностью ведущих римских семейств. Согласно его теории, одним из ключевых вопросов истории поздней Римской Империи является феномен обращения Константина в христианство и судьба римского язычества - представленные как взаимодействие частного верования и общественного мнения в век драматических политических и религиозных перемен.

Прежде чем мы начнем рассматривать обращение римских семейств в христианскую веру через призму "истории нравов", мы должны учесть точку зрения, которая предлагает упрощенный подход к пониманию этих изменений с позиции конфликта властей и мнений.
Так, в свое время, было предложено рассматривать борьбу между христианством и язычеством как своеобразную эскалацию напряжения, существовавшего на разных уровнях, между языческим Римским Сенатом и христианским Римским Императором. Подобный подход, апеллирующий к впечатляющей продолжительности римской истории, имеет много привлекательного. Упразднение язычества Грацианом в 382 году было, несомненно, односторонним действием со стороны императора-христианина, которое, будучи продавленное силой, нанесло ущерб власти, которую пытался представлять Сенат. Поражение и самоубийство Флавиана в гражданской войне против Феодосия в 394 году также является кульминационным моментом. Неслучайно оно принесло этому последнемy языческому лидеру славу сравнения с Катоном Утическим.
Стремление понять позицию и цели языческих сенаторов в этой истории порой приводилo к большой изобретательности. Помимо всего прочего, пытались выделить специфически "сенаторское" отношение к императорам-христианам. Однако, обнаружить его следы удалось лишь в менее очевидных источниках, таких, как "История Августов", или при разборе "символизма" образов, содержащихся на жетонах-конторниатах.
Все эти интерпретации, вкупе с аналогичными попытками объяснить сопротивление язычества защитной реакцией его носителей на угрозы в отношении их социального положения, воспринимались в итоге несколько скептически. Впрочем, следует признать, что они могут помочь понять, почему языческая вера, исповедуемaя этими людьми, не получилa развития. Продолжая отстаивать свои принципы, сенаторы Рима неизбежно бросали вызов престижу императорской власти и, отступив от своих убеждений, они, в конце концов, показали не столько слабость своей религии, сколько уязвимость их политической позиции. (…)
Вполне естественно, что при таком подходе главный акцент был сделан на политическом аспекте кризиса отношений между римским язычеством и христианством придворных кругов. Гибель язычества рассматривалась как закономерное и последовательное развитие трагических событий, включавшее в себя удаление Алтаря Победы и запрет языческих культов Грацианом в 382, неудачную апелляцию Симмаха в 384, перипетии выбора Евгения в 392 и, наконец, трагическую развязкy - поражение и гибель Флавиана в битве при Фригиде (Frigidus) в 394 году. Дошедшие до нас свидетельства острых противоречий между христианами и язычниками невольным образом были сгруппированы вокруг упомянутых "кульминационных точек". Так, например, наиболее детальная и менее эмоциальная из всех анти-языческих инвектив, "против язычников" / “contra paganos” (Cod. Paris. 8084) - обычно относилась к событиям 392-394 гг. и вследствие этого фигурировала под названием "Против Флавиана"/ “Adversus Flavianum”.
Однако главный недостаток такого подхода заключается в том, что он не дает досточных объяснений  последствий исхода религиозной борьбы между Сенатом и Императором. После разгрома под Фригидом и окончания гражданской войны престиж "римлян из Рима" практически не претерпел никакого ущерба и продолжал оставаться значительным на протяжении всего Пятого Века. Язычество Флавиана и роль, сыгранная им во время переворота Евгения, замалчиваются. Причины крушения  такой выдающейся фигуры объясняются "слепым заблуждением".
Однако набожный христианин Валентиниан готовится к последующей встрече с сыновьями этого языческого "путчиста" и Сенатом также тщательно, как это всегда делал его дедушка, Феодосий. Более того, Флавиану, историку-ученому и преданному слуге Отечества, обещается статуя, достойная и "более богатого государства", чем то, которому он служил. Эта посмертная реабилитация при любом раскладе выглядит парадоксальной. В событиях, связанных с удалением Алтаря Победы в 384 году, и попытке обжалования этого решения мы видим аналогичное требование уважения к "римлянам из Рима". Дело в том, что пораженный оппортунизмом двор, встревоженный перспективами "итальянского фронта" против двух пассионариев из "новых людей" - Максима в Галлии и Феодосия на Востоке - без колебаний принял решение назначить наиболее дееспососбных язычников на официальные должности и удержать их там длительное время, несмотря на оглушительные филиппики в их адрес, содержащиеся в письмах Святого Амвросия (Nos. 17 и 18) к юному императору, Валентиниану Второму.
Когда скончался Претекстат, только такие религиозные экстремисты, как Святой Иероним, могли находиться в радостном возбуждении по этому поводу (Jerome, Ep. 23, 2, I); императорский двор вел себя достойно. Сенатское прошение об установке почетных статуй было немедленно удовлетворено. Симмах был в значительной степени тронут этим уважением, выраженным публично. Он даже обрушился с критикой на наиболее радикальных членов собственной партии, которые намеревались в нарушение религиозных обрядов позволить жрицам Весты воздвигнуть сообственную статую Претекстата. В этой истории двор, какими бы ни были его религиозные убеждения, сделал все, что от него ожидалось и требовалось, “inlustrior enim laus est de caelesti profecta iudicio” (Symm. Rel. 12, 4).

3

Вороны на Римском Форуме. Март 2007.

Разбираемый случай также показывает, что между двором и сенатской аристократией существовало взаимодействие, которое не могло быть исчерпано прекращением противостояния, закончившегося со смертью Флавиана. "Римляне из Рима" оказываются незаменимыми. Тщательно контролируемые Стилихоном, они были еще способны выражать политические взгляды и совершать религиозные для защиты Города, несмотря на политический хаос, вызванный прибытием Алариха и узурпацией власти Атталом в 408- 409 годах. В наступившем столетии их секулярные традиции остались нетронутыми.  Аэций продолжал чествоваться ими как "Восстановитель Свобод" и даже, когда поблизости не оказалось добивавшегося их расположения императора, вожди варваров продолжали выражать им традиционное уважение.
В правление Одоакра и Теодериха монетный двор Сената возобновляет свою активность, выпуская монеты с изображением "Непобедимого Рима" (“Roma Invicta”) на лицевой и Ромула и Рема на оборотной стороне.

4

 

Эта чеканка продержалась до шестого века.
Бадуила (Тотила), Рим 542-552 гг. Сенатский выпуск c Roma Invicta.
ExK. W. GustrowsCollection - примечание С. Чаплина.

Подоплекой сих любезностей, как показали ранние работы Сундваля и Штейна 9,  было неограниченное превосходство аристократов-италиков над безденежным и ограниченным в своих возможностях императорским двором. Также представлялось крайне трудным избавиться от языческих корней в традиции многовекового уважения, испытываемого к Сенату. Праздник Луперкалий, справляемый под покровительством сенаторов вплоть до конца Пятого Века,  в этом случае едва ли должен вызывать удивление.
Однако важные изменения были видимой преемственностью.  Когда Папа Геласий обратил внимание на Луперкалии, он уже мог осудить их как отживший свое реликт. Ему оппонирует христианин Андромах, и ответ Папы спровоцирован собственно христианской критикой антиклерикальной направленности, осуждающей нравы духовенства. Исходя из этого, представляется очевидным, что Папа пишет, находясь в городе, где высшие слои общества уже смирились с наступлением "христианской эры" (tempora Christiana), однако, остaваясь по-прежнему Сенатом, выпускающим монеты с Roma Invicta, они при этом едва ли поступились своими внутренними убеждениями.
Этот интересный вопрос заслуживает тщательного изучения. В какой-то момент времени, или, говоря точнее, в течение какого-то определенного периода, секулярные традиции сенаторского класса, традиции, которые, как представляется уместным предположить, тесно связанные с языческими верованиями, были восприняты и продолжены христианской аристократией. Чтобы осознать эту перемену умонастроения, необходимо  рассмотреть "римлян из Рима" как "вещь в себе", в стороне от кризиса общества, который они пережили столь достойно. Стоит также попытаться понять, была ли христианизация их класса частью долговременного процесса, такого же неуловимого, но, в конечном счете, столь же значимого, как смена вкуса и пристрастий.
Наибольшую трудность при прослеживании данной эволюции представляет узко-специализированный характер литературных источников. Не стоит удивляться, что в абсолютном большинстве это источники христианские, важно лишь помнить, что они отражают представления, свойственные христианству рассматриваемого периода. Эпистолярное наследие эпохи (в первую очередь, послания Святого Иеронима, и в меньшей степени творения Паулина, Блаженного Августина, Пелагия и Палладия) показывает, что история обращения римских аристократических семей в христианство - есть история влияния радикальных практик "восточного" аскетизма на релегиозную жизнь Рима.
Аскетическое движение представляло собой резкий разрыв с предшествующей традицией римского христианства; его духовные вожди не были римлянами, его идеалы заключались в отторжении общественной жизни Города и практически неизбежно означали исход из Рима в духовные центры этой новой волны - Святую Землю и Египет. Переписка Святого Иеронима содержит яркие картины римской повседневности, выполненные в небывало эксцентричном стиле. Однако он, начиная с 385 года, перестает быть очевидцем описываемых событий; его наиболее информативные письма по сути являются написанными пост фактум энкомиями усопшим. Его выступление против Иовиниана в 393 году - типичный образец эксцентрично-непримиримой позиции. Hаписанная с "безопасной дистанции" его защита девственности столь яростна, что его римский друг, Паммахий, считает нужным скрывать ее от общественности. Аналогично, его живые описания римских семейств, среди которых он нашел поддержку, исполнены духа глубокой религиозной нетерпимости. Так, Мелания Старшая, одна из основательниц аскетического исхода в Святую Землю безоговорочно осуждается им за ее женскую верность Руфину, “cuius nomen nigredinis testator perfidiae tenebrae”. Несмотря не ее ревностную приверженность аскетизму и близкие отношения с частью семейства Цеониев, которое Иероним подробно описывает, о Мелании им впоследствии не говорится ни слова.
Следствием такой избирательной симпатии является не недостверность сообщаемых фактов, но очевидное сужение возможностей нашего понимания ситуации. Во времени мы ограничены менее чем жизненным циклом одного поколения, доступный для анализа контекст и детали скудны. Так, Иероним, к примеру, предпочитает описывать кружок Паммахия в образах четырех философских добродетелей или четверки лошадей колесницы, вознесшей Илию на небесa!
Однако выход из проблемы с литературными источниками существует. Недавние исследования эпиграфических памятников  римской аристократии позволили существенно раширить наше знание о характере исповедуемого ими язычества; они также способны пролить свет на понимание процесса христианизации этой среды. Особенно справедливо подобное утверждение в отношении семейства Анициев (Anicii), рода, весь четвертый век державшегося на удалении от аскетического движения.  Надгробная надпись на могиле главы этого семейства и одного из столпов римского общества, Секста Петрония Проба (Sextus Petronius Probus) показывает совершенно другой тип аристократического благочестия. Среди наиболее интригующих открытий недавнего времени назовем надпись (содержащую имя, известное нам из литературной традиции), сделанную представителем другой ветви этого рода - Аницием Бассом - для Моники, матери Блаженного Августина, которая умерла в Остии в 387 году.
Во многих случаях эти косвенные свидетельства дают нам гораздо больше информации, чем литературные источники. Интересным примером в этом отношении  являются попытки установить личность одной видной христианки, известной как Италика (Italica). Она, похоже, играла заметную роль в религиозной жизни Рима, в 409 году ей писал Августин, донеcший до нас описание ее взглядов в форме теологического диспута. Tакже возможно, что это та самая Италика, к которой в 406 году обращается Иоанн Златоуст; ее положение позволяет ей напрямую общаться с Папой и, вероятно, также с императором, выступая от имени Златоуста в решающий момент его пастырской деятельности. Симмах также уважительно отзывается о "своей сестре", Италике. Однако в свете недавно обнаруженных эпиграфических свидетельств стремление рассматривать “всех Италик” как одно лицо выглядит наивным. Совершенно четко из них можно выделить, например, Аницию Италику из "остийской клоаки", которая, предположительно, была женой доселе неизвестного нам Валерия Фалтония Адельфа (Valerius Faltonius Adelpihius), или Италику из под "алтарной подставки" в Латеране, являвшейся женой неизвестного. Пока мы не узнаем больше об этом новом Валерии Фалтонии Адельфе или о загадочном "Городском Префекте, патриции и ординарном консуле", мы можем с бOльшим успехом предполагать существование нескольких Италик, чем пытаться склеить единый образ из хаоса позднеримских родовых имен. Тот факт, что однородность имен римских патрицианских семей дает соблазн рассматривать всех носителей аналогичного имени как представителей "лучшей части человечества" не должен смущать исследователя-просопографа.
Таким образом, то, с чем мы имеем дело, исходя  из литературных и эпиграфических источников,  - скорее, не более, чем общая тональность, указывающая на характер религиозных преобразований, чем факты, позволяющие решить проблему со статистической обоснованностью.
Однако в истории нравов Четвертого Века существует одна зацепка, напрямую связанная с религиозными обычаями его представителей - смешанные браки.

Христианская позиция по этому вопросу со временем менялась. Августин, например, в свое время мог заявить, что смешанный брак, объявленный Святым Киприаном грехом, уже не предосудительный поступoк.
Наиболее поразительным примером из истории семейств, которые нам относительно известны, является в случай Цеиониев (Caeionii) в конце столетия. Из четырех сыновей родителей-язычников известны двое, женившиеся на христианках. Оба они, однако, продолжали играть видные роли в языческой партии: Цеионий Руфий Альбин (Caeionius Rufius Albinus) был современником Симмаха, Публий Цеионий Цецина известен Иерониму под именем Понтифика (Pontifex). Последствия их матримониального выбора также известны - дочери обоих, Альбинa (Albina) и Лаэта (Laeta), стали горячо верующими христианками; их внучки, Мелания Младшая и Паула были объектами пристального внимания со стороны их христианских современников. В своем послании к Лаете Иероним мог изобразить счастливый финал постепенной эволюции религиозных взглядов этой смешанной семьи: старый жрец-язычник солидарно осуждается его христианскими родственниками 10.
На самом деле, такая картина, воссоздаваемая по фрагментам истории других семейств, вызывает множество вопросов. Смешанный брак довольно часто мог быть "вынужденным", совершившимся по "обоюдному согласию" родителей, находящихся в неравном положении. Так, наследница "шкатулки с Эсквилина", хранящейся в Британском Музее, христианка Проэкта (Proiecta) могла выйти замуж в возрасте шестнадцати лет за пожилого язычника, которому было за шестьдесят.

5

The Projecta Casket. Late Roman, around AD 380. From Rome. A silver-gilt toilet casket from the Esquiline treasure. Courtesy: British Museum.

То, что поражает в этом случае, это веротерпимость ее супруга  или - подобное можно предполагать, но не доказывать - сильные позиции христианских семейств, сумевших обеспечить должное уважение к религии невесты. Похоже только Претекстат был озабочен религиозным образованием своей жены; остальные, кажется, полностью проигнорировали совет Плутарха, согласно которому, мужья должны добиваться от своих жен полного принятия “их друзей и богов”.
С учетом положения, занимаемого женщиной в структуре римской аристократии Поздней Империи, важно понять феномен кружка, состоявшего из значительного количества римских патрицианок, собиравшегося вокруг Святого Иеронима. Контрастное сравнение с Антиохией напрашивается само собой.
Там также мы видим смешанные браки, распространение христианства в женской среде, пропаганду аскетизма Иоанном Златоустом, - все черты, характерные для общества Четвертого Столетия, что, однако, не приводит к появлению таких высоко духовных особ женского пола, как в Риме 11.
Жены сами по себе являются неразрешимой проблемой. Нам неизвестно, каким образом они стали христианками. За сомнительным исключением одной из жриц Весты, у нас больше нет ярких примеров перехода в христианство римлянок из языческой партии. "Обращениe в веру" Мелании Старшей или героинь творений Иеронима являются примерами христианизации светских, а не языческих деятелей. Это лишь добавляет сложности. Случаи Марцеллы и Мелании позволяют предположить, что наследницы богатых семейств уже были христианками во времена Константина и Констанция Второго. Нам хотелось бы знать, до какой степени эти влиятельные христиане и христианки могут быть отнесены к "провинциальным" или "новым" семьям из тех частей Империи, которые подверглись большей христианизации. Как известно, Мелания Старшая был испанкой, но сегодня у нас нет достaточного уровня знаний об изменениях внутри римской аристократии, чтобы ответить на этот вопрос.
Несмотря на оптимизм Иеронима, смешанный брак представлялся недостаточным средством для распространения христианства. Придавать ему чрезмерное значение, значит попросту игнорировать высокую самоoценку и дух римских семейств с их языческими традициями. В истории Цеиониев наиболее удивляют не факторы, способствующие религиозному разъединению семьи из-за смешанных браков или ухода в аскетику, но солидарность и единство мнений ее мужской половины в отношении язычества. Так, сын Руфия Альбиния (Rufius Albinius), Руфий Антоний Агриппин Волузиан (Rufius Antonius Agryppinus Volusianus) вплоть до смертного одра оставался  язычником (437 г.), сын Цецина Альбина (Caecina Albinus), Цеионий Контуций Григорий (Caeionius Contucius Gregorius) получил в 400 году более двусмысленную характеристику "состарившегося образца нравственной чистоты" (sanctitatis).
Язычество Волузиана выглядит естественным. Совместно со своим отцом он посещает кружок убежденных язычников, обращаясь к которым, Рутилий Намациан (Rutilius Namatianus) говорит о своей вере в вечное существование Рима, - эти слова произносятся уже после захвата Города готами в 410 году. И, тем не менее, он (Волузиан - прим. С. Чаплина), будучи рожденным в 380 году и выросший после официального запрета язычества, принадлежит совершенно новому поколению. Августин обращается с ним с большим почтением и тактом (412г.). C внешней стороны, Волузиан - выходец из христианской семьи, состоящей из его матери, сестры и племянницы, их переписка содержит то, что может показаться "набившей оскомину аргументацией" 12, т.е. доводы, которые могут приводиться только с христианской позиции. Эту переписку Августин впоследствии будет именовать "моими посланиями о Девстве Марии доблестному Волузиану, к которому я отношусь с уважением и расположением".
И все же, несмотря на предостережения Августина, Волузиан продолжает, похоже, оставаться верным традиции, воспринятой от отца. Подобно ему, oн сомневается в Непорочном Зачатии. Однако, благодаря этим двум поколениям римских язычников, полемизирующих с крупнейшими христианскими мыслителями своего времени, Амвросием и Августином, последние приходят к безупречным формулировкам ключевой доктрины новой религии.
Впрочем, если мы склонны верить Vita Melaniae Iunioreis, Волузиан, находясь с официальным визитом в Константинополе в 437 году, перед самой смертью принял христианство, благодаря усилиям своей племянницы, Мелании Младшей. Он, умер, якобы успев тихо пробормотать, что, если бы Рим имел трех таких священников, как патриарх Прокл, то слово "язычник" там перестало бы существовать.

6

Святая Мелания Младшая (Римская)
http://orthodoxwiki.org/Melania_the_Younger

Память 31 декабря, 31 декабря/13 января – (прим. С. Чаплина).

Итак, перед нами картина счастливого семейного воссоединения. Однако в реальности Волузиан мог просто опасаться быть насильно крещеным императором Феодосием Вторым, и Мелания, несмотря на историю ее присутствия у ложа умирающего дяди, приехала в Константинополь, в первую очередь, не с целью обращения родственника, но рассчитывая помочь ему в переговорах по женитьбе, несшей политические выгоды.
Имея все основания надеяться, что языческая традиция семьи будет продолжена сыновьями, главы римских семейств могли позволить себе быть беспристрастными. К примеру, старшая сестра Волузиана – Альбина (Albina) - была замужем за христианином, принадлежавшем к христианской в своем большинстве семье - Валерием Публиколой (Valerius Publicola). Публикола вырос христианином, оставаясь законченным аристократом. Он представляется трагической фигурой. Потерявшись в духовных течениях своего века, только на смертном одре он примиряется с аскетизмом своей двадцатиоднолетней дочери, Мелании (Младшей - прим. С. Чаплина), чья беспощадность в отношении себя, поддерживаемая ее мамой и бабушкой, несмотря на его беспокойство по этому поводу, привела к к рождению мертвого ребенка и чья склонность к милостыни грозила уничтожить огромное богатство обоих семейств.

Следует, однако, понимать всю исключительность положения поколения, к которому принадлежал Волузиан. На своем веку оно пережило и аскетическое движение, и ужас падения Рима. Упрямое поведение Мелании и ее мужа, Пиниана (Pinianus) 13, распродавших семейную собственность и раздавших вырученные деньги беднякам, вовлекло и умеренных христиан, и язычников в распрю, где царившее в семье напряжение прорвалось в виде необузданной жестокости. Резкое выступление жены Стилихона, Серены, на стороне молодой христианской пары во время эскалации напряжения грозило превратить семейные дрязги в политический конфликт. Инцидент завершился казнью Серены, обвиненной в государственной измене, приговором, который, хотя он и был приведен в исполнение по распоряжению христианки, Галлы Плацидии, был воспринят язычниками как расплата за ее святотатство. Префект Города также пережил публичное унижение, выразившеeся в акте конфискации всей собственности, оставшейся в распоряжении христианской пары. Последовавшая вскоре за этим осада Города готами, языческая реакция на переворот Аттала в 409 году и взятие Рима привели к тому, что внутренние противоречия между язычниками и христианами обострились до небывалой степени.
Для такого христианина, как Пелагий, ужасы осады были своевременным напоминанием о Страшном Суде. Едва ли должно удивлять, что после подобных переживаний бежавшее в Африку семейство Анициев, в конце концов, одобрило решение о принятии монашеского сана внучатой племянницей Петрония Проба (Petronius Probus), Деметрией (Demetrias), “invenisse eam, quod praestaret generi, quod Romanae urbis cineres mitigaret” 14.
Мы можем только догадываться о впечатлении, произведенном этими событиями на такого молодого человека, как Волузиан; по крайней мере, они вызвали достaточно горечи и негодования, чтобы подтолкнуть Августина к написанию трактата "О Граде Божием".

Однако множество других, документально хуже подтвержденных случаев, свидетельствует о набиравшем силу движении в сторону менее радикального, “аристократического” христианства. Наиболее значимыми событиями здесь можно считать обращение семейства Анициев и, в особенности, позднее крещение столпа римского светского общества, Петрония Проба, отмеченного в напыщенной эпитафии и признанного христианскими писателями первым примером "обращения римского аристократа".
Несмотря на подобные восторги христиан, это значимое во всех смыслах обращение было подготовлено заранее. Нет никаких доказательств того, что Проб вообще принадлежал к языческой партии, более того, в начале своей общественной деятельности он выступал как покровитель Святого Амвросия 15.  Бабушка его жены, Проба, была автором поэмы в вeргилиевом духе "Сотворение Мира и Жизнь Христа".
В действительности - крещение Проба означает высшую точку в его долгой карьере, целью которой было возвеличивание собственного рода и эгоистический оппортунизм, выражавшийся в лояльности любому типу власти. Как следует из надписи, в этом случае он обменял приближенность к императору на близость к Христу. Вполне последовательным шагом выглядит и диптих из слоновой кости, преподнесенный его сыном императору Гонорию в 406 году. Он является наилучшим образчиком особой христианской идеологии Империи: в левой руке император держит сферу, поддерживаемую традиционной Викторией, тогда как правая сжимает знамя (Лабарум) Констатнтина с надписью " С именем Христа всегда побеждати будешь" (“in nomine Xpi vincas semper”) 16.
7

Фрагмент диптиха Проба с изображением императора Гонория - примечание С. Чаплина

В истории Анициев также можно увидеть перемены, не отразившиеся в генеалогии рода. Причины, в конечном счете позволившие христианам и язычникам жить "под одной крышей" и обеспечившие искренное принятие "христианского века" (tempora Christiana) последними, несомненно лежат в классической культуре эпохи. Упомянутая вергилианская поэма Пробы - лишь символ этих глубоких изменений 17. Она принадлежит к тому типу "салонной" христианской литературы, который вызывал резкую неприязнь Иеронима.  Впрочем, с точки зрения Исидора Севильского, именно эта поэма позволяет считать Пробу единственной женщиной-писателем в истории Церкви. (...)

Впечатление о существовании неисследованной приграничной полосы между христианской и языческой культурой Рима только усиливается при столкновении с редкими примерами откровенного синкретизма. K числу таковых можно отнести обнаруженные в одной из катакомб на Виа Латина в 1956 году фрески, где мы видим соседство образов из языческой мифологии и библейских сцен 18.

8

Одна из катакомб со смешанным храктером фресок на Виа Латина. Центральные фигуры очень напоминают летящую Викторию, тогда, как слева мы видим образ Даниила с воздетыми руками в окружении львов. Ветхозаветная направленность здесь может быть прослежена достаточно четко - примечание С. Чаплина.

Именно это движение в сторону более "патрицианского" христианства, тренд, который мог образоваться еще в правление Констанция Второго, объясняет, почему подвергшаяся христианизации римская аристократия оказалась способной поддерживать в Италии вплоть до конца шестого столетия секулярные традиции римской гражданственности.
Эти традиции вполне успешно пережили Пятый Век; они не понесли серьезного урона, когда их духовные вожди, отстаивавшие культ Рима, потерпели поражение, они также выдержали напор аскетического движения.
Во многом это было обусловленно закулисным характером медленной трансформации, которой подверглись такие роды, как Аниции, Валерии и, в итоге, даже Цеионии. Еe итогом стало размытие четких границ между  языческим прошлым и христианским настоящим, которое ощущается даже в поэмах такого аскетически мыслящего автора, как Паулин. Выступая перед кланом сенаторов-христиан - семейством Валериев - он осмеливается признать наличие такой проблемы, как доблесть язычников 19, которaя до этого рассматривается, но решительно отвергается Блаженным Августином.
Поддержка секулярной традиции в ее борьбе за выживание обеспечивалaсь имперским правительством, в Пятом Веке стремившимся воздать по достоинству этим "римлянам из Рима" (наиболее инетересный пример в этом отношении - Папа Лев), разрешая им, например, быть захороненными в Риме, их "столице", подобно их коллегам, которые (столетие назад) погребались в Константинополе.
С самого начала своего понтификата Папа Лев обозначил за "римлянами из Рима" право голоса в религиозной жизни Города. Действуя совместно, Сенат и папская курия очистили город от манихеев. Эта политика являлась признаком серьезных перемен. В конце Четвертого Столетия о христианизации римской аристократии можно было писать, лишь мельком упоминая римскую поместную церковь. Фигура Паммахия, оставшегося в Риме и посвятившего свою жизнь городской христианской общине, выглядит на общем фоне почти единственным исключением. Однако ко времени понтификата Папы Льва (440- 461 гг., прим. С. Чаплина), многие из ревностных христиан эпохи Иеронима, Августина и Пелагия вернулись в общественную жизнь Города. Пелагий в 413 году советовал Деметрии избегать любых видов благотворительности, сосредоточившись на самоуничижении. Лишь благодаря разубеждению Льва, она решается заложить на территории своего поместья церковь, посвященную Святому Стефану в знак памяти о ее пребывании в Африке (несколько десятилетий назад), когда впервые рапространилась молва об обнаружении останков святого. Посвятительная надпись обходит совет Пелагия молчанием, зато в ней сияет славное родовое имя Деметрии.  Также возможно, что семейной церкви, заложенной на территории городской усадьбы (Анициев - прим. С. Чаплина) Паммахием, наконец начинает уделяться должное внимание.

Начало интеграционных процессов, заложенное Львом, показывает важность этой "смены течения" в религиозной жизни Вечного Города для понимания  последовавшего за этим средневекового христианства.
Обе традиции -христианская и светская - содействовали особому положению, которое занимал Рим в Средние Века. Мнения современников об Аэции показывают, каким образом осуществлялось их слияние. Для Сената Аэций продолжал оставаться "восстановителем Свободы", для галльских скрипторов он действовал под эгидой Святого Петра. Вполне вероятно, что тщательно продуманные проповеди Папы Льва, полные мыслей об избранничестве его римской паствы, подтверждающие амбиции (claims) Апостола Петра, воспринимались прямыми потомками беспокойных вождей язычества Четвертого Столетия более чем благосклонно.
Симмаху при защите Алтаря Победы удалось пробудить дух Рима; в дальнейшем его постоянной заботой стало соблюдение традиций и праздников римской религии в Городе. Его потомки могли вполне искренне ощущать, что их собственный, гораздо более опасный, мир нуждается в аналогичной религиозной гегемонии, столь блестяще сформулированной в словах Папы Льва, произнесенных во имя Петра и Павла 20. (…)

Итак, вырисовывающаяся картина реальности существенно отличается от изображаемой Амвросием и Пруденцием, приписывавшим решающую роль в распространении новой религии христианским наследникам Константина. Отдельно стоит отметить значение матримониальных и культурных связей, которые показывают большую степень солидарности "римлян из Рима" перед лицом религиозных вызовов эпохи. Непосредственное вмешательство в религиозную жизнь действовавших в интересах христианства императоров, Грациана и, в меньшей степени, Феодосия с Гонорием, не только ничего не решило, но даже, возможно, затруднило продвижение новой веры более мирными способами.
Когда к религии оказалась добавленной политика, связанная с авторитетом императорской власти, непосредственно, как в 382 году, или косвенным образом, как в случае отношений Серены с Меланией Младшей и последовавшим колоссальным моральным унижением, пережитым во время взятия Рима, процесс адаптации к новой официальной религии был резко прерван. Началось образованиe партий, смыкавшихся вокруг своих лидеров, и такие люди, как Симмах, Флавиан и Волузиан, были вынуждены публично озвучивать причины своего беспокойства.
Реализации подобного катастрофического сценария удавалось избежать до 382 года. Результаты предшествующей тактичной и взвешенной политики, наблюдавшейся уже в правление Констанция Второго, видны на примере стабильного положения наследниц, христианок по вероисповеданию, Марцеллы и Мелании Старшей, и также абсолютной лояльности Валентиниану Первому такой фигуры, как Петроний Проб. Несмотря на недовольство Симмаха, утверждавшего, что "римскому роду не свойственно заискивание" (Ep. I, 15), римская аристократия выработала формулу сосуществования (modus vivendi) с последователями религии императорского двора.
Очевидно, сын Мелании (Мелании Старшей - прим. С. Чаплина), Публикола, был воспитан христианином под непосредственным наблюдением Городского Префекта. Процесс приспособления к новой реальности, начавшийся среди этого предшествующего поколения, был менее ярким, и потому отражен в документах хуже, чем позднейшие громкие отречения, поддерживаемые Иеронимом. Однако в долгосрочной перспективе он имел неизгладимые последствия.
После 410 года императорский двор больше не мог позволить себе никаких резких действий, его эффективное управление Италией было ослаблено вторжениями варваров и контроль за религиозной жизнью Рима был оставлен папской курии. Это положение дел отражено в эволюции религиозных взглядов позднейших Цеиониев. Наследственному язычеству, исповедуемого Волузианом после 410 года, кажется, не столь не хватает убежденности, сколько отсутствия поводов для яростного отстаивания своих взглядов.  Поэтому едва ли удивительно, что, в конце концов, подобные выходцы из семей, где христианство уже существовало поколениями, распространяясь среди жен и родственников, обратились в официальную имперскую религию. Будучи принятой, она могла обеспечить выживание минимальной части римской цивилизации в опасном мире.

....................................................................................................................................................................................................


1. A. Beugnot. Histoire de la destruction du paganisme en Occident. Paris 1835, Vol. I, 2.

2. Symmachus, Ep. I, 52.

3. например, Nicolaas. Praetextatus, Nijmwegen, 1940.; P. Lambrechts, Op de grens van Heidendom en Christendom, het graftshrift van Vettius Agorius Pratextatus en Fabia Aconia Paulina, Med. Kon. Vlaamse Ak. XVII, 3, 1955.

4. H. Bloch. A new document of the Last Pagan Revival in the West, A. D. 393-394. Harvard Theol. Rev. 38, 1945, 199-244.

5. O. Seek. Q. Aurelii Symmachi quae supersunt (Monumenta Germaniae Historica, Auctores Antiquissimi VI, I), Berlin, 1883.

6. Parcus amator opum, blandorum victor honorum
hic studia et Musis otia amica colo
Iunius Ausoniae notus testudinis ales,
quodque voluptati est, hinc capio atque fruor:
rura, domus, rigui genuinis fontibus horti
dulciaque imparium marmora Pieridum.
Vivere sic placidamque iuvat proferre senectam,
docta revolventem scripta virum veterum (No. 5. Epigrammata Bobiensa, II, ed. F. Munari, Rome, 1955, p. 55.)

7. голосование на профессиональном жаргоне парламентариев в Великобритании называется “division”- прим. С. Чаплина

8. A. Chastagnol. La Prefecture urbaine a Rome sous le Bas-Empire. Paris, 1960.

9. Sundwall. Westromische Studien, 1915. 150-161 ; Stein. Histoire du Bas-Empire I, 337-347.

10. candidatus est fidei, quem filiorum et nepotum credens turba circumdat. Ego puto etiam ipsum Iovem, si habuisset talem cognoationem, potuisse in Christum credere. (Jerome. Ep. 107, I) : CSEL 55, p. 291.

 

11. P. Petit. Libanius et la vie municipale d’ Antioche au IVe siècle. Paris, 1955. Pp. 191-216, P. canivet. L’histoire d’ une enterprise apologetique au Ve siècle. 1957. A. J. Festugiere. Antioche paienne et chretienne. Paris, 1959.

12. По замечанию П. Брауна, Волузиан в тот период времени едва ли находился в положении, позволявшем ему максимизировать свое несогласие с христианством. Его критика политической значимости христианской морали благородно сдержана.

13. в Православном предании - Апиниан, прим. С. Чаплина.

14. Jerome. Ep. 130, 6, CSEL, 56, p. 81.

15. Paulinus. Vita Ambrosii, cc. 5, 8.

16. E. Delbrueck. Die Consulardiptychen. Berlin, 1929, n. I, 84-7.

17. F. Ermini. Il centone di Proba e la poesia centonaria latina. 1909.

18. H. I. Marrou. Une catacombe pagano-chretienne decouverte a Rome / Bull. Soc. Ant. 1956 (1958), pp. 77-81.

19. miramur opera conditori ardui
et preparatos a vetustis saeculis
successionum mysticarum lineis
pios stupemus inipiorum filios
tamen in tenebris inipiarum mentium
lucis videmus emicasse semina
in tempore ipso noctis antique sitis,
quibus probata quamlibet gentilibus
mens et voluntas lege naturae fuit. (Paulinus, Carm. XXI, 230-238, CSEL 30, 165-166)

20. Isti sunt qui te ad hanc gloriam provexerunt , ut gens sancta, populus electus, civitas sacerdotalis et regia, per sacram beati Petri sedem caput orbis effecta, latius praesideres religione divina quam dominatione terrena. (Leo, Sermo 82, I, PL 54, 422-3).

Назад